Первые волны российской модернизации.

12 августа, 2017 | от analytics | в категориях: Аналитика, История
Первые волны российской модернизации.
Аналитика
0

История России в контексте процессов модернизации

В. Г. Федотова

История государства Российского очевидным образом начинается у Карамзина с Петра как история новая, современная. У Ключевского же она есть история не только государства, но народа, и новой эта история становится примерно в тот же период, связанный с Петровскими реформами, несмотря на то, что Ключевский в значительной мере их критик.

Периодизация российской истории на основе модернизационного критерия

В то время как в Англии уже с XII в. действовал «Хабеас Корпус Акт» – первый в мире закон о правилах обращения с человеком, о его неприкосновенности и защите от произвола, Василий Косой в 1460 г. был пойман и ослеплён по приказу князя Василия Васильевича. За это Дмитрий Шемяка, друг Косого, ослепил князя Василия Васильевича, отца Ивана III, который стал из-за слепоты называться Василием Тёмным. Берсень-Беклемишев, крещёный татарин, боярин XVI в. критиковал жену Ивана III Софью Палеолог. За это ему отрезали язык. Опричнина Ивана Грозного. Жестокость Петра. Приход Екатерины к власти на штыках гвардейцев. Но и во Франции в 1572 г. произошла массовая резня гугенотов во время Варфоломеевской ночи. Правда, это была политическая борьба в отличие от архаически стереотипных психических реакций.

Избрав за критерий периодизации не рост могущества государства и не расселение народа, а способность его к модернизации, я модифицирую две предыдущие периодизации следующим образом.

Древний период – от образования славянских племён до Василия Тёмного.

Средний период – от Ивана III (конец XV в.), Ивана Грозного (вторая половина XVI в.), Алексея Михайловича (вторая половина XVII в.), Петра I (начало XVIII в.) до Елизаветы (середина XVIII в.) и Екатерины II включительно (конец XVIII в.).

Новый период – XIX в. От Александра I (начало XIX в.), Николая I (середина XIX в.) до Александра II (конец XIX в.).

Новейший период делится нами на две части.

Новейший период – XX в. Николай II (первая треть XX в.), большевики и коммунизм (последние две трети XX в.), антикоммунистическая революция (конец XX в.).

Новейший период – начало XXI в. Посткоммунистическое развитие, переход России к капитализму.

В древний период, признаваемый при разных трактовках, который некоторыми русскими историками рассматривался как период родового быта (С. М. Соловьев, К. Д. Кавелин) или общинного быта (К. С. Аксаков), развитие начал этого быта, состоящее в органическом переходе от родового быта кровно связанных племён и их союзов к государственному быту. Кровное отношение характерно для княжеских родов, где князья, соответственно своему месту в роде, считали управляемые ими земли и населяющих их людей своей собственностью. В целом древний период отличается чрезвычайным господством архаики и отсутствием выработанных традиций. Разложение родового быта совершалось, по мнению названных историков, путём перехода к семье. Междоусобица выделяет княжескую семью, эта семья начинает господствовать. На этапе перехода семейного быта в государственный кончается древний период. Кончается и то состояние, которое является предисторическим.

Средний период, с нашей точки зрения, начинается с Ивана III, сына Ивана Тёмного и завершается правлением Екатерины II. А Пётр Великий – только его кульминация. Принадлежность к общему серединному периоду российской истории (при первой периодизации) деятелей русской истории от Ивана III до Алексея Михайловича, выражение в их деятельности уже не архаики, а русской традиции, как правило, не вызывает возражений. Даже и те, кто обращает внимание на инновации, которые они произвели, не отрицают основополагающей значимости традиции для той эпохи. Ни С. М. Соловьев, ни Н. И. Костомаров не приписывают Ивану III особых личных заслуг, которые обусловили его достижения.

Н. М. Карамзин же считает его реформатором, превосходящим Петра Великого ненасильственностью действий. Иван III объединил Русь в Московское великорусское государство. Во многом благодаря браку с Софьей Палеолог он развил отношения с Западом. Возвеличил свою роль в стране до царской. Подготовил Судебник, определявший правила судопроизводства. При нём Русь обрела независимость – с монгольским игом было покончено. По мнению Карамзина, «отселе история наша приемлет достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки княжеские, но деяния царства, приобретающего независимость и величие. Разновластие исчезает вместе с нашим подданством; образуется держава сильная, как бы новая для Европы и Азии, которые, видя оную с удивлением, предлагают ей знаменитое место в их системе политической» [4, с. 457]. С Карамзина же начинается трактовка нашей истории как истории государства Российского, понимаемой так от правления Алексея Михайловича до Екатерины II.

Казанские походы Ивана Грозного и его внутренняя реформа 1550–1564 гг., улучшение Судебника, опора на выборных людей в судах в финансовом управлении, реформа местного самоуправления означали начало смены класса, на который опирался царь. Эта начавшаяся смена господствующего класса обрела кровавые формы: «опричнина получила значение политического убежища, куда хотел укрыться царь от своего крамольного боярства» [6, с. 359]. Стеснявшему Ивана Грозного правительственному классу – боярству – он противопоставил найденный в опричнине прообраз будущего дворянства, пытался найти альтернативу в идее служилых людей.

Князь Юрий Долгорукий говорил Петру Первому, что отец его Алексей Михайлович в ряде вопросов сделал больше, чем сам Пётр [см.: 5, с. 428–429]. Алексеем Михайловичем был создан Кодекс, который формировали выборные люди из 130 городов. Этот Кодекс был, по словам Платонова, «победой средних классов на соборе 1648 года» [5, с. 434]. Он произвёл серьёзные общественные преобразования. Алексей Михайлович умел сочетать стремление к заимствованию образцов с Запада, например, в образовании, с сохранением самобытности. Это не избавило его правление от столкновения национально-консервативных охранительных сил с прозападными, ещё не сформировавшимися в устойчивые группы. И позже не вполне ещё оформившиеся западники считали, «что если бы в период культурного брожения в Московском государстве середины XVII в. московское общество имело такого вождя, каким был Пётр Великий, то культурная реформа могла бы совершиться раньше, чем это произошло на самом деле. Но таким вождём царь Алексей быть не мог» [5, с. 487–488]. Ни по характеру своему, – считает Платонов, – ни по времени своему, – полагают многие другие.

Важным вопросом имеющихся периодизаций российской истории, и в особенности предлагаемой мною, стало отношение к Петру Великому. Оно исключительно значимо для попытки построить периодизацию русской истории, связанную с модернизацией. Для одних он стал выдающимся модернизатором, отделившим новую современную Россию от древней (архаической) или серединной (традиционной), особенно России Московского царства Ивана III, рассматриваемого славянофилами XIX в. как образец исконных русских традиций. Эта граница и определённость в истолковании «подлинно русских традиций» были полностью потеряны в псевдославянофильских исканиях конца XX в. после слома коммунизма. Никакая историческая эпоха не была представлена ими как её носитель. Императорский период XX в., на который иногда намекали современные славянофилы как на наиболее близкий исконно русскому, был на деле периодом капитализма, войн, революций, глубинных трансформаций и модернизаций, а следовательно, никак не представлял национальную традицию в её устойчивых формах, близких к архетипу и архаике. Но, как отмечал С. Платонов, и прежнее славянофильство «оставалось верно своей метафизической основе, а в позднейших представителях отошло от исторических разысканий» [5, с. 31].

Петра Первого при этом возвеличивают очень многие – ранний Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв особенно. Первый, однако, постепенно понимает высокую цену его преобразований и считает, что им стоило быть более медленными и более продуманными. Второй же сообщает, что реформы Петра не проросли всю толщу общества, ибо нравы народа указами не изменишь. Вопрос о том, с Петра ли началась российская современность в отличие от прошлого, истории, получает у этих авторов двойственный ответ – даже у Соловьева, который восхищён Петром и героизирует его. Но мне кажутся наиболее убедительными доводы В. О. Ключевского, который оспаривает упрощённую систематизацию российской истории в её разделении на Русь древнюю, допетровскую и новую – петровскую и послепетровскую [см.: 6, с. 876]. Именно эта периодизация кажется мне несостоятельной, исходя из модернизационных критериев, хотя она вполне удовлетворяет как критерию значимости государства Карамзина, так и критерию завершения расселения русского народа и образованию Российской империи Ключевского.

Приведём некоторые цитаты Ключевского. «Я сделал далеко не полный очерк преобразовательной деятельности Петра, не коснулся ни мер по общественному благоустройству и народному образованию, ни перемен в понятиях и нравах, вообще в духовной жизни народа. Эти меры и перемены или не входили в круг прямых задач реформы, или не успели обнаружить своего действия при жизни преобразователя, или, наконец, почувствовались только некоторыми классами общества… реформа по своему исходному моменту и по своей конечной цели была военнофинансовая, и я ограничил обзор её фактами, которые, вытекая из этого двойственного её значения, коснулись всех классов общества, отозвались на всём народе» [6, с. 876].

Данный критерий реформы – её значимость для общества в целом, для населения страны Ключевский считает основополагающим. И уж если страстный поклонник Петра С. М. Соловьёв указывает, что его реформы не проросли общество, то Ключевский оценивает его деятельность без всяких прикрас: «…как Пётр стал преобразователем?.. Пётр Великий и его реформы – наше привычное стереотипное выражение. Звание преобразователя стало его прозвищем, исторической характеристикой. Мы склонны думать, что Пётр I и родился с мыслью о реформе, считал её своим провиденциальным призванием, своим историческим назначением. Между тем у самого Петра долго не заметно такого взгляда на себя. Его не воспитали в мысли, что ему предстоит править государством, никуда не годным, подлежащим полному преобразованию (Алексей Михайлович умер, когда Петру было 4 года и ничему его не успел научить. – В. Ф.)… Он вырос с мыслью, что он царь, и притом гонимый, и что ему не видеть власти, даже не жить, пока у власти его сестра со своими Милославскими…всё, что он делал, он как будто считал своим текущим, очередным делом, а не реформой…Только разве в последнее десятилетие своей 53летней жизни…у него начинает высказываться сознание, что он сделал кое-что новое и даже очень немало нового. Но такой взгляд является у него, так сказать, задним числом, как итог сделанного, а не как цель деятельности» [6, с. 880]. Его отдельные мероприятия, нередко задуманные между походами, не сложились в ясную модель развития и не устранили, а усугубили то, то Ю. А. Пивоваров и А. И. Фурсов назвали «русской системой» – системой «власть – народ» без посредствующих их отношениям общественных звеньев.

Сходно мыслит и С. Платонов: «Так рядом с борьбой семейной, политической и церковной в конце XVII в. разрешился вопрос о форме воздействия на Москву западноевропейской культуры. Разрешили его те влияния, под которыми Пётр находился в годы отрочества и юности» [5, с. 552], т. е. военные забавы, интерес к кораблям, к мастерству, к технике.

При всей чрезвычайной инновативности, Пётр унаследовал и укрепил властную систему абсолютистского государства, решая задачу защитить Россию от возможной колонизации со стороны Запада, неожиданно ставшего чрезвычайно сильным в ходе собственной модернизации. Английский историк А. Тойнби считал, что «функция “внешнего фактора” заключается в том, чтобы превратить “внутренний творческий импульс” в постоянный стимул, способствующий реализации потенциально возможных творческих вариаций» [7, с. 108]. Согласно концепции «вызова-ответа» вызов – это прежде всего то внешнее воздействие, которое способно создать в стране внутренний импульс собственного развития.

Первый вызов, который испытала Россия, – природный. Она не могла поставить в соответствие суровости природы интенсивное хозяйствование и пошла по экстенсивному пути – расширению земли, единственно возможному для традиционных обществ, и коллективным формам деятельности и сознания.

Дальнейшие вызовы последовали из Азии (Монголии) и с Запада (его форпостов – Польши и Швеции). Российской цивилизации пришлось осуществить консолидацию в ответ на вызов Азии и самоидентификацию, отличную от монгольской – закрепление своих духовных (православие) и хозяйственных достижений (осёдлого земледелия). Недостаток внимания завоевателей к идейной стороне дела, завоевание с целью собирания дани, способствовал собственному развитию русской духовности и культуры даже и в условиях неволи.

Ответить на вызов Запада Россия могла, достигнув мощи, которая не позволила бы Западу сделать её колонией [см.: 8], а впоследствии осуществить поворот к Европе со стремлением к духовному и материальному развитию по западному образцу (христианство, светская культура, промышленность). Вызов со стороны Запада (со стороны Польши и Швеции) Россия испытала в XVII в.: «Временное присутствие польского гарнизона в Москве и постоянное присутствие шведской армии на берегах Нарвы и Невы глубоко травмировало русских, и этот внутренний шок подтолкнул их к практическим действиям, что выразилось в процессе “вестернизации”, которую возглавил Пётр Великий. Эта небывалая революция раздвинула границы западного мира от восточных границ Польши и Швеции до границ Маньчжурской империи. Таким образом, форпосты западного мира утратили своё значение в результате контрудара, искусно нанесённого западному миру Петром Великим, всколыхнувшим нечеловеческим усилием всю Россию» [7, с. 147–148]. Тойнби тем самым показывает, какие реальные военные угрозы пытался предотвратить Пётр, обратившись на Запад за новыми вооружениями и техникой. Появление Запада как более развитого и сильно изменившего свой менталитет в результате модернизации образования оказало на мир огромное влияние. С его появлением история превратилась во всемирную. Запад показал миру новые возможности, воззвал мир к новому виду пафоса, включавшего в себя идею быстрого развития, самостояния, свободы. С появлением современного, вступившего в Новое время Запада, очевидные различия незападных стран оказались в значительной мере стёртыми их общей непохожестью на Запад. Последний настолько отличался от других регионов мира, что стало возможным говорить о незападном мире. Западный мир был небольшим и чрезвычайно динамичным, полностью изменившим свою прежнюю, сходную с другими народами «средневековую природу». Незападный мир был огромен, многообразен, но един в своей незападности – в меньшей скорости своего развития, в недостижимости для него новых черт сознания – индивидуализма, свободы, веры в науку, нового психологического склада, включающего оптимизм, уверенность, полагание на собственные силы.

Незападные страны не могли не ощутить своей отсталости, того, что направление движения задаётся Западом, одновременной привлекательности Запада и исходящей от него опасности для их традиционного существования. Вызов Запада предстал как вызов современности прошлому. Он был в идее прогресса, утверждавшей в теории то, что уже начало осуществляться на практике – общую линию развития по пути, предлагаемому лидирующим Западом.

Но Ключевский весьма скептичен и в оценке отношения Петра к Западу. Западная Европа, скорее всего, была для него учителем, у которого он перенимал знания в области математики, естествознания, кораблестроения, мореплавания, финансов, но которая не была для него образцом и не интересовала его с точки зрения её социальных ценностей и модели человека, которая там утвердилась. Это был учитель, научившись у которого, можно было с ним расстаться. Он приводит пример, как в 1697 г. под прикрытием посольства Пётр под вымышленной фамилией стал участником «секретной воровской экспедиции с целью выкрасть у Западной Европы морской техники и технического знания. Вот для чего была нужна Петру Западная Европа. Он не питал к ней слепого или нежного пристрастия, напротив, относился к ней с трезвым недоверием и не обольщался мечтами о задушевных её отношениях к России, знал, что Россия всегда встретит там только пренебрежение и недоброжелательство» [6, с. 885].

К Западу он обращается, чтобы освоить его технические и военные достижения и, в конечном итоге, защитить Россию от Запада, от возможных попыток колонизировать Россию. Но именно факт спасения России от колонизации и обеспечения её независимого развития составляет величайшую заслугу Петра.

В итоге Ключевский делает вывод: «Реформа, совершённая Петром Великим, не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, установившегося в…государстве, не направлялась задачей поставить русскую жизнь на непривычные ей западноевропейские основы, ввести в неё новые заимствованные начала, а ограничивалась стремлением вооружить Русское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, умственными и материальными, и тем поставить государство в уровень с завоёванным им положением в Европе, поднять труд народа до уровня проявленных в нём сил… Она (реформа. – В. Ф.) была революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приёмам… Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью» [6, с. 889–890].

Образование, наука, за которые ратовал Пётр, плохо сочетались с несвободой и деспотизмом. В плане отношения со старой Русью, Ключевский уверен в сохранении основных прежних элементов власти и общественного строя. Не имея старых юридических оснований удельного владения землей в связи с утратой её вотчинного характера и боярских привилегий, Пётр не только сохранил прежнюю власть, но и расширил её путем ликвидации боярской Думы и отмены патриаршества. Пётр разделил роль государя и государства, и они, – пишет Ключевский, – были, как домохозяин, который юридически сливается со своим домом [см.: 6, с. 883]. Государственные интересы Пётр ставил превыше всего. Переход власти стал осуществляться не от отца к сыну по завещанию, а по соборному избранию. Но крепостная Россия расширила число людей, которые имели тот статус. И Ключевский утверждает, мне кажется, вполне оправданно, что, не трогая порядка старой Руси, «старых основ и внося новых, он либо довершал начавшийся в нём процесс, либо переиначивал сложившееся в нём сочетание составных частей», в результате чего «московское законодательство XVII в. вышло из реформы с более резкими и округлёнными сословными очертаниями, а каждое сословие с более осложнённым бременем повинностей на плечах» [6, с. 884].

Подобно этому Н. И. Костомаров считает, что превосходство в уме и трудолюбии над другими правителями Европы могло бы преобразовать Россию в лучшее общество, чем это удалось Петру, который в нравственном отношении не представлял собой положительного примера. «Зато и общество, которое он хотел пересоздать, возникло не лучшим в сравнении с теми обществами, которыми управляли прочие Петровы современники. До Петра Россия погружена была в невежество и, хвастаясь своим ханжеским обрядовым благочестием, величала себя “Новым Израилем”, а на самом деле никаким “новым Израилем” не была.

Пётр посредством своих деспотических мер создал из неё государство, грозное для чужеземцев войском и флотом, сообщил высшему классу её народа наружные признаки европейского просвещения, но Россия после Петра всётаки в сущности не сделалась “новым Израилем”, чего ей так хотелось до времен Петра» [9, с. 766]. Последователи Петра, пережившие его, отмечает Костомаров, запутались в распрях, полностью признав полезным безнравственное. И всё же, он считает в нём нравственными любовь к России, желание сделать её лучше. С горечью вновь звучит мысль, что диктатура пытается поднять к лучшему народ, не сознающий своих интересов: «За любовь Петра к идеалу русского народа (курсив мой. – В. Ф.) русский человек будет любить Петра до тех пор, пока сам не утратит для себя народного идеала, и ради того идеала простит ему всё, что тяжёлым бременем легло на его памяти» [9, с. 766].

Здесь зреет историческая традиция и начинается модернизация, которая состоит в появлении инноваций, обновлении, создании новых институтов, заимствовании технологий и вооружений Запада, вестернизации. Ещё раз обратимся к Платонову: «Когда преобразования Петра Великого окончательно определили новый государственный и общественный порядок, Российская империя получила вид типичного для этой эпохи “полицейского государства”, послужившего формой для “просвещённого абсолютизма” Петра… установив особое “крепостное право” государства на жизнь и труд всех сословий одинаково. Не было ни сословного права, ни сословных льгот, были только сословные службы и сословные повинности. Ими определялись положения в государстве общественных групп и отдельных лиц» [9, с. 862].

Екатерина пришли к власти на штыках гвардейцев. Елизавета чтила память Петра и его достижения. Екатерина II была просвещённой императрицей. Её переписка с Вольтером и Дидро делала её в глазах общества склонной к либеральным идеям, которые ей однако трудно было провести на практике, не подорвав своей социальной базы в дворянстве. Размышляя даже об отмене крепостного права, Екатерина II не могла вступить в противоречие со своей опорой – дворянством и, при всей неэффективности крепостного хозяйства, сохранила тот институт.

Деятельность её характеризуется укреплением традиций, которые относят её к истории, а не к современности. Как справедливо показывает Платонов, политика Екатерины II «была прямым продолжением и завершением тех уклонений от старорусского строя, какие развивались в XVIII», и всё же «Екатерина – традиционный деятель, несмотря на отрицательное её отношение к русскому прошлому, несмотря, наконец, на то, что она внесла новые приёмы в управление, новые идеи в общественный оборот… Историческое значение екатерининской эпохи чрезвычайно велико именно потому, что в эту эпоху были подведены итоги предыдущей истории, завершились исторические процессы, раньше развивавшиеся» [5, с. 257–258].

Мы объединяем всех этих деятелей российской истории выделяемого нами второго периода как связанных русской традицией, которая, несмотря на начатые Петром Первым инновации и последующую деятельность Елизаветы и Екатерины, оставляла их в русском традиционном обществе, в истории, ещё не ставшей современностью.

Литература

  1. Рябов А. Возрождение феодальной «архаики» в современной России: практика и идеи // Рабочие тетради. Working Paper. М.: Московский центр Карнеги. 2008. № 4.
  2. Касьянова К. К вопросу о русском национальном характере. М.: 1991.
  3. Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ взаимодействия и динамика. Под ред. А. Б. Гофмана. М.: РОССПЭН, 2008.
  4. Карамзин Н. М. История государства Российского. М.: Эксмо, 2009.
  5. Платонов С. Полный курс лекций по русской истории. М.:АСТ, 2008.

Институт социологии, Россия реформирующаяся. Ежегодник. выпуск 12, Новый хронограф. 528 с, Москва, 2013.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *