Упрощенная модель российской модернизации премьера Д. Медведева оказалась еще и нереальной.

7 августа, 2017 | от analytics | в категориях: Новые идеи, изобретения, Резонанс
Упрощенная модель российской модернизации премьера Д. Медведева оказалась еще и нереальной.
Новые идеи, изобретения
0

Возможности модернизации России в контексте гуманистических идей.

С. А. Кравченко

В своё время Д. А. Медведевым была сформулирована стратегия модернизации для современной России. В этой связи он отметил, что в прошлом веке предпринимались неоднократные попытки превращения страны в великую мировую державу. На этом пути мы добились всемирно признанных успехов в технико-экономической составляющей модернизации: лидировали в создании космических, ракетных, ядерных технологий. И, тем не менее, Советский Союз «не выдержал конкуренции с постиндустриальными обществами».

С нашей точки зрения, данное сравнение некорректно. Постиндустриальное общество далеко не тот «эталон», на который бы стоило ориентировать модернизацию современной России, особенно, принимая во внимание не декларации, а реальные практики постиндустриализма и время, когда данный эталон обосновывался. Как известно, пионером теории и самого термина является французский социолог А. Турен, опубликовавший в 1969 г. книгу «Постиндустриальное общество», в которой разъяснялись причины торжества новых факторов общественного развития – не столько капитал, сколько «целый комплекс социальных факторов», прежде всего знание, образование, информация, интенсивное развитие потребления, влияют на экономический рост и сам характер социальной жизни.

Новый импульс идеалам постиндустриального общества дала работа американского социолога Д. Белла «Приход постиндустриального общества» (1973), в которой обосновываются перспективы общественного развития для США, Западной Европы, Японии, а также бывшего Советского Союза. Социолог выделяет три сферы, куда, по его мнению, пришёл постиндустриализм: 1) «социальную структуру, включающую экономику, технологию и профессиональную систему»; 2) «политику, регулирующую распределение власти и рассматривающую конфликты групп и потребности индивидов»; 3) «культуру – сферу экспрессивного символизма и значений». Принципиально в этом постулате то, что качественно изменяется социальная структура под влиянием якобы доминирующей роли услуг, которые вытесняют аграрное и промышленное производство. Следующая работа учёного «Культурные противоречия капитализма» (1976) существенно развивает ранее высказанные идеи, но уже в достаточно критическом контексте. Главная проблема, по мысли автора, – не только неравномерное развитие этих трёх сфер: социальной структуры, культуры и политики; но и то, что «они управляются противоположными осевыми принципами: для экономики это – эффективность; для политики – равенство; для культуры – самореализация». Этим обстоятельством порождён новый и весьма глубокий конфликт постиндустриального общества между инновационными технико-экономическими реалиями, основанными на передовом знании, рациональности и эффективности, и культурой, для которой характерны «импульсивность», «удовольствие», «развлечение», «свобода», «эротизм». Причём, «новый гедонизм», распространившись на повседневную жизнь, разрушает базовые культурные ценности, особенно в технико-экономической сфере. «Это культурное противоречие, – отмечает Белл, – в обозримом будущем является самым судьбоносным разделом в [постиндустриальном] обществе».

Практически сразу стали выходить работы, в которых мифы постиндустриализма подвергаются серьёзной критике. В последние два десятилетия теория и практика постиндустриализма весьма существенно сдали свои позиции, прежде всего в идейно-ценностном плане. Р. С. Гринберг отмечает, что за постиндустриализмом скрывается «механизм паразитирования одной части мира, которая производит преимущественно финансовые услуги (печатает мировую резервную валюту), по отношению к другой, которая трудится, развивает реальный сектор и производит блага».

Очевидно, что идеалы постиндустриализма не совпадают с идеалами россиян. «В главную тройку мечтаний наших сограждан входит их стремление жить в справедливом и разумно устроенном обществе (33%), где добродетель и труд вознаграждаются, а доходы людей обусловлены их трудом и квалификацией, где все имеют одинаковые шансы реализовать свои способности, а перед законом все равны… несмотря на агрессивную рекламу атрибутов “дорогого” образа жизни, ни богатство с такими его элементами, как шикарные иностранные автомобили или яхты, ни карьера, ни широкая слава, ни человеческая красота в предмет индивидуальных мечтаний подавляющего большинства россиян не входят».

Зачем же нам вообще сравнивать своё общество (при всех его проблемах) с обществом постиндустриальным, чьи ценности находятся за пределами и нашего общественного сознания, и российских архетипов? Модернизация, ориентированная на постиндустриализм, вряд ли будет эффективной в нашей стране.

Квинтэссенция ныне выдвинутой стратегии модернизации состоит в следующем: «В ХХI веке нашей стране вновь необходима всесторонняя модернизация. И это будет первый в нашей истории опыт модернизации, основанный на ценностях и институтах демократии. Вместо примитивного сырьевого хозяйства мы создадим умную экономику, производящую уникальные знания, новые вещи и технологии, вещи и технологии, полезные людям». Попробуем, однако, провести краткий контент-анализ выступления Д. А. Медведева, откуда взята данная фраза. И мы увидим, что оно ориентировано на чисто прагматический, сугубо технический вектор модернизации: само слово «модернизация» употребляется 20 раз, «инновация» – 14, «стратегия» – 11, «информация» как сущностная характеристика будущего общества – 18, «риск» – 3, «опасность/безопасность» – 12, а вот «гуманизм» – лишь 2 раза.

Подчеркнём, ни в мировой истории, ни в истории России при осуществлении той или иной модернизации не ставился вопрос о гуманности путей и средств достижения поставленных целей, их адекватности мечтам народа. Все ранее состоявшиеся модернизации в нашей стране – индустриализация, реформа А. Н. Косыгина, перестройка, спонтанная трансформация 90х гг. (известная в народе как «шоковая терапия») – при всех их достижениях и неудачах, в целом, так и не стали реализацией «русской мечты» о нашем «счастливом будущем». Причины прошлых неудач, как правило, видятся в «закрытости общества», «тоталитарном  политическом режиме», а также в личностных качествах руководителей. Всё это, несомненно, так. Но, представляется, необходимо назвать ещё одну весьма значимую причину – ни одна из предшествующих модернизационных программ не опиралась на учёт в таких масштабных преобразованиях ментальности народа, его национального характера. А люди ведь не могут быстро измениться ни «по щучьему велению», ни по «хотенью» инициаторов и руководителей модернизационной политики.

Приведём лишь один частный пример из нашей недавней истории 90х, когда достижения социальных и гуманитарных наук уже были доступны, но, к сожалению, не востребованы властью. Бесспорно, Россия созрела для свобод, демократии, рыночных отношений. Но их утверждение требует адекватного социального времени, чтобы путь к ним был действительно гуманным, учитывал реальные культурные и психологические возможности россиян. Как показал ещё классик социологии Э. Дюркгейм, скачкообразный переход от одних ценностей к другим (неважно от каких к каким, даже самым «хорошим») неизбежно порождает идейный разброд, ценностную анархию, аномию, вызывающую, по существу, болезнь общества, симптомы которой – резкое увеличение случаев девиантного поведения в виде роста числа самоубийств, правонарушений и других проявлений социальной деструктивности.

В сегодняшней модернизации ставка сделана на общественную инициативу, самоорганизацию, что само по себе отрадно: «Вместо архаичного общества, в котором вожди думают и решают за всех, станем обществом умных, свободных и ответственных людей»; «воспитание личности, готовой к жизни в высокотехнологичном, конкурентном мире»; «укрепление демократических институтов на региональном уровне» и т. д. Однако развитие самоорганизации предполагает переход к принципиально новому соотношению между управлением и самоуправлением, что обязательно несёт в себе потенциал ненамеренных последствий. Это очень серьёзная проблема, которая в прежних модернизациях просто игнорировалась, что и приводило к их половинчатости, незавершённости, а то и к провалам.

Готовы ли к цивилизованной самоорганизации ныне существующие общественные структуры с их достаточно ригидными функциями, ориентированными на административное управление, на распоряжения, спускаемые сверху? Насколько рядовые россияне субъективно предрасположены к инициативным действиям с учётом особенностей нашего национального характера и исторических социальных практик? Исследования социологов выявили существующие здесь очевидные парадоксы и «кентавризмы»: с одной стороны, большинство россиян – за свободы и демократию, а с другой – сохраняются вождистские ориентации, расчёт на государственный патернализм, боязнь инициативы, которая, как известно, «всегда наказуема». Кроме того, будет ли учтён прежний опыт общественно дисфункциональной самоорганизации, связанный, в частности, с попытками осуществить то «отмирание» государства, то утверждение «самоуправления народа посредством самого народа», то «раздачу» суверенитета? Если не ответить на эти и подобные вопросы, если не перевести проблемы в плоскость принятия во внимание латентных компонентов общественной инициативы, нас ожидают коллизии между самоуправлением и государственным управлением.

Как нам видится, нужна не просто самоорганизация, а самоорганизация, основанная на гуманистических принципах, которая позволит вывести страну на уровень качественно более высокого социального порядка, ориентированного на интересы человека. Как это ни парадоксально, залогом тому являются неопределённости, обусловленные плюрализмом возможностей организации жизнедеятельности, а также появившиеся факторы самотворения и самоорганизации. И. Валлерстайн прямо рассматривает наличие альтернативных путей как фактор, позволяющий сделать общество качественно лучше для жизни человека: «Мы были бы мудрее, если бы рассматривали эту неопределённость не как нашу беду и временную слепоту, а как потрясающую возможность для воображения, созидания, поиска. Множественность становится не поблажкой для слабого или невежды, а рогом изобилия, помогающим сделать мир лучше».

Отсюда следует, что нужно принять факторы неопределённости, используя их для общественно значимого функционального развития и имея также в виду, чтобы они в принципе были управляемы институциональными структурами. Наш предыдущий негативный опыт по развитию общественных инициатив требует подойти к проблемам развития самоорганизации в контексте модернизации весьма серьёзно. В условиях относительно закрытого социума советская административно-командная система управления была достаточно эффективной (по меркам прошлых исторических эпох). Однако её судьба была предрешена усложняющейся социокультурной динамикой, появлением самоорганизованных акторов – как индивидуальных, так и коллективных. И система была разрушена, но без создания новой системы управления, адекватной требованиям времени. Как отметила Т. И. Заславская, к тому социальному порядку «более применимо понятие спонтанной трансформации общественного устройства, ни генеральное направление, ни конечные результаты которого не предрешены». Спонтанная трансформация стала мощным фактором изменения структур и функций самого общества и, конечно, самих россиян, их мышления, идеалов и ценностей. Государство утратило монополию на легитимное насилие – возникли вооружённые криминальные структуры и частные охранные предприятия, практически никому не подконтрольные. Также спонтанно шёл процесс разгосударствления собственности, создания институтов рыночной экономики и параллельно – всевозможных финансовых пирамид. В итоге в стране возникли невиданные ранее проявления хаотизации общественной жизни.

Подобная ситуация ныне в значительной степени преодолена, и в процессе модернизации её можно в принципе ещё улучшить. Для этого необходимо двигаться в направлении поиска оптимального соотношения самоорганизации с государственным управлением, т. е. поиска цивилизованного, рационального и гуманистического способа взаимодействия людей с их участием в принятии решений. Соответственно предполагается углубление разделения общественного труда, превращение управления в самостоятельный механизм жизнедеятельности. Инновационное управление, на которое ориентирована гуманистическая модернизация, должно не подавлять самоорганизацию и не потворствовать её девиантной направленности, а всемерно развивать самоорганизацию, основанную на принципах Добра.

Институт социологии, Россия реформирующаяся. Ежегодник. выпуск 12, Новый хронограф. 528 с, Москва, 2013.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *