Неблагодарно отказавшись от христианства, Запад пытается покрыть дефицит духовности ценностями Востока

7 октября, 2014 | от analytics | в категориях: Аналитика
Неблагодарно отказавшись от христианства, Запад пытается покрыть дефицит духовности ценностями Востока
Аналитика
1


Андрей Захаров

Андрей Александрович Захаров (р. 1961) – редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре».

Функциональная асимметрия

Прошлое и позапрошлое столетие оставили нам в наследство довольно однозначную оценку иррационализма. Еще в эпоху Просвещения в Европе восторжествовало убеждение в том, что в качестве фундамента для настоящей науки все без исключения виды нерационального знания абсолютно непригодны. Сегодня эта установка несколько модифицировалась: принято считать, что мистические учения все-таки способны оплодотворять чистую науку, но для взращивания симбиоза науки и практического действия, то есть для рождения технологии, пригоден только рационализм – правда, в четко выверенных дозах. Подвижное соотношение мистики и рационализма, характер и пропорции дисбаланса между ними определяют, таким образом, лицо цивилизации, делая ее «рационалистической» или же «нерационалистической» (в европейском понимании этих слов). Та же традиционная дихотомия была воспроизведена и китайской культурой, где соответствующие чаши весов заняли конфуцианство и даосизм. Правда, взаимоотношения в этой паре отнюдь не были гармоничными: Нидэм, к примеру, считает, что неспособность выдающихся научных познаний китайцев вылиться в полноценную технологию была обусловлена не столько слабостью мистических течений, сколько чрезмерным засильем рационализма – в первую очередь, в лице конфуцианства.

Мало кто спорит сегодня с тем, что именно «даосская мысль стала основой китайской науки»[30]. Постоянно подчеркивая идею единства всего сущего, вечности и несотворимости дао, даосы были мастерами естественности. Конфуцианское обособление человека казалось им совершенно не оправданным, и потому даосские мудрецы «вменяли себе в обязанность интерес к таким вещам, которые пренебрежительно отвергались последователями Конфуция – к никчемным минералам, растениям и животным, частям человеческого тела»[31]. Единственным путем к атараксии признавалось наблюдение природы, вживание в нее. Так складывался поведенческий эталон недеяния, деятельности в согласии с природой. И напротив, рационалистические схемы приверженцев Конфуция были ориентированы на насилие – по крайней мере моральное – и постоянно воспроизводили насилие.

«Конфуцианство выполняет следующую общественно необходимую функцию: оно втискивает естественную способность жизни в жесткие рамки конвенции. […] Задача же даосизма – в восполнении неизбежного ущерба, причиняемого этой процедурой, и не только восстановление, но и дальнейшее развитие изначальной спонтанности»[32].

Сделавшись по преимуществу управленцами, конфуцианцы исключительно ценили порядок, чаще всего означавший покушение на естественность. Мужественное начало «ян», воплощенное и гипертрофированное в конфуцианстве, подмяло женственное начало «инь», реализованное в даосизме. Это повлекло за собой надлом, определивший дальнейшее будущее китайской культуры.

В то время, как даосы возились с жучками и травками, конфуцианцы становились начальниками.

«Наблюдение природы, в отличие от управления обществом, требовало воспринимающей пассивности, а не руководящей активности, свободы от всех предписаний, а не преданности определенному своду общественных правил»[33].

Именно поэтому на центральные роли в мировоззренческом комплексе даосизма выдвинулись идеи «воды» и «женственности». В то время, как Лао-цзы утверждает, что «высшая добродетель подобна воде»[34], для Конфуция аналогии такого типа попросту невозможны. Любопытно, что в свое время христианство, входя в европейскую культуру как начало, организующее и упорядочивающее, также активно использовало мужские символы, противопоставляя их женственно оргиастической символике восточных культов. Вытеснение Минервы-Афины Христом-Логосом, состоявшееся с победным пришествием этой религии, определенно имело под собой тот же сексуально-мировоззренческий аспект: духовная активность и жажда делания одолевали пассивную созерцательность и очарование формой. Так, по словам Юстина Мученика, основатели христианства почитали «весьма смешным употреблять женский вид как образ мысли», ибо христианский крест есть не что иное, как «символ власти и силы Христовой»[35] (курсив мой. – А.З.). И напротив, практически все враги новой веры, как на заре ее, так и в Средние века, с большим уважением относились к началу женственно-естественному.

Итак, согласно справедливой констатации Нидэма, «конфуцианский теоретический комплекс нес в себе начало мужественное, повелевающее, твердое, господствующее, воинственное, рациональное, дающее. Даосы же отвергали все это, подчеркивая женственное, терпимое, уступающее, разрешающее, мистическое, берущее»[36]. Такое противопоставление предрешило и отношение даосов к государственности. Естественность и свобода от общественных обязательств пользовались у них неизменным предпочтением перед мундиром чиновника. Более всего их смущала предельная регламентация социального быта, засилье всевозможных конвенций, правил и предписаний. Упомянутые символы «воды» и «женственности» в применении к управленческому искусству интерпретировались несколько иначе: «Вместо конфуцианской теории руководства сверху даосы отстаивали принцип управления изнутри»[37].

Государственная жизнь ужасала последователей Лао-цзы своим автоматизмом и отсутствием спонтанности; они вообще боялись механизмов и прочих рукотворных приспособлений, нацеленных на утверждение порядка и регламентации. Подчеркивая эту враждебность, Нидэм предпринимает поучительный лингвистический экскурс. Китайское слово chien, говорит он, означает «орудие» и участвует в таких комбинациях, как «механизм» и «аппарат», но первоначально оно имело другое значение, а именно: «оковы, кандалы, цепи». «Едва ли можно более ярко пояснить ассоциацию между машинами как таковыми и интересами господствующей социальной группы», – заключает синолог[38]. Можно добавить, что китайские крестьяне издавна знали лишь два вида машин: для взвешивания, с помощью которых их обирали хозяева, и пыточные.

В этих условиях даосская наука не могла найти взаимопонимания с господствующими социальными структурами. Знание существовало само по себе, а сила – сама по себе. Две составляющие китайской культуры не могли дать того сплава, который был бы способен посеять в Китае семена технологии. И в результате плодами китайского научного гения воспользовались представители иных культур.

Победители и побежденные

Итак, рационалистические доктрины одержали верх и на Западе и на Востоке, но последствия этих побед оказались совершенно непохожими друг на друга. И дело, вероятно, не только в разнице социальных укладов Китая и Европы. Рационалистическая парадигма двулика. Иногда в основе ее может лежать личность – самоопределяющееся динамичное целое. Именно так было в Европе, и потому здесь рациональное целеполагание, осуществляемое индивидом, сумело превозмочь свойственную бюрократии рационалистическую регламентацию всего и вся. На Дальнем Востоке, между тем, личность понималась совершенно иначе, в европейском смысле она просто отсутствовала, и в результате складывался рационализм особого типа – появлялось общество застывшей формы. И, если китайская бюрократия сделала все для того, чтобы научные достижения Древнего Китая не вышли за стены лабораторий и хижин естествоиспытателей, европейские бюрократы, не менее самодовольные и почитающие себя, не только не мешали, но всячески поощряли превращение чистой науки в технологию – гарантируя тем самым становление формы подвижной.

Удушение науки системой мандарината закончилось отставанием Китая. Но позже, однако, это отставание обернулось выигрышем, ибо недостаток естественности столь же плох, как и ее избыток. Оставаясь существом не только рациональным, но и биологическим, человек болезненно реагирует на возможные перекосы в равновесии этих двух составляющих. Создав жесточайшую бюрократическую систему, китайскому обществу удалось сохранить под ее железным каркасом принцип естественности человека. Европа же, взяв курс на освобождение личности, закончила невиданной денатурализацией человеческого начала. Фрэнсис Бэкон говорил когда-то, что три изобретения – бумага, порох и магнитный компас – сделали больше, чем все завоевательные походы. Благодаря этим вещам европейское общество шагнуло из Средневековья в Новое время. Но родину всех этих озарений ждала иная дорога, пути разошлись. На протяжении нескольких столетий Европа уходила вперед в полной убежденности, что «непрактичность» людей Востока в итоге дает чистый проигрыш. Прошло время, и сегодня в поисках надежных спасительных рецептов мы все чаще вспоминаем осмеянный опыт китайцев. Круг замыкается: европейская цивилизация, оттолкнувшись в свое время от прозрений восточной мудрости, сейчас вновь возвращается к ее главным идеям. Точнее говоря, пытается вернуться. И от того, совершится ли это возвращение, зависит очень многое.

Наличие в иудео-христианской – европейской – культуре такого феномена, как Бог-личность, было исключительно важным фактором. Такое Божество, представлявшее собой сгусток чистой энергии, непоседливое начало, постоянно выходящее за собственные пределы и преобразующее себя, задавало определенный образ человека и соответствующую картину мира. Западный человек постоянно раздвигал границы своего бытия и интеллектуального поиска. Этот поиск, в конце концов, привел к тому, что сама идея Бога была признана технологически бесполезной. Причем, следует подчеркнуть, освобождение от христианства было заложено в самом этом вероисповедании; именно это позволило современному французскому мыслителю проницательно объявить христианство «религией выхода из религии»[39].

Нет, абсолютное начало не упразднялось: его просто переселили на периферию мира – на скамейку запасных. Эпоха Просвещения в Европе, на наследие которой мы опираемся и сегодня, ознаменовала вытеснение религии в сферу частной жизни. Это было выдающееся свершение: огромный творческий потенциал, ранее нацеливаемый на достижение Царства Небесного, оказался перенаправленным на возделывание и совершенствование Града земного[40]. Отделение религии от политики, состоявшееся в Европе, подтолкнуло развитие демократии и появление такой политической системы, в которой власть контролируется народом.

Возникли, однако, и новые проблемы. Они были обусловлены тем, что секулярный, безбожный разум – это разум инструментальный и технологичный. Активно взявшись за преобразование мира, вооруженный им человек, подчинил себе все иные народы и культуры, а также основательно перепахал свое природное окружение. Но в последней четверти ХХ века вдруг выяснилось, что продолжать осваивать мир, как прежде, больше нельзя. Невероятное количество осложнений, возникших в результате торжества аналитического разума, разума-поработителя и насильника, стало угрожать самому существованию людей на планете. В итоге возник новый духовный спрос на такие практики, которые не расчленяют, а объединяют, не делят на части, а сводят воедино, которые поощряют не изменения, а неизменность и естественность. И благодаря этому в Европу вернулась азиатская культура[41]. Даосские, индуистские, буддийские воззрения, вообще не знающие идеи творца и выдвигающие следование естественному порядку вещей в качестве главного принципа человеческого бытия в мире, стали чрезвычайно популярны. А те европейские мыслители, которые объявляют природу Живым существом, – их становится все больше – неизменно обращаются на Восток.

С самим Дальним Востоком, напротив, произошла прямо противоположная метаморфоза. Он весьма успешно осваивает индустриальный и технологический инструментарий, ныне подвергаемый критическим гонениям в Европе и Америке, причем в некоторых местах это сопровождается довольно основательным отходом от прежних культурных практик и переформатированием культур. Страны Юго-Восточной и Восточной Азии во главе с Китаем сделались пионерами экономического роста, причем их подъем несет с собой те же проблемы, которые в свое время сопровождали промышленную революцию в Европе и которые сегодня понемногу изживаются. Например, хорошо известно о катастрофическом состоянии экологии в Китае, поскольку этому аспекту развития до самого последнего времени там не уделяли никакого внимания.

Иначе говоря, в определенном смысле Восток и Запад поменялись местами. К чему приведет эта культурно-историческая инверсия, пока сказать трудно, но ясно одно: духовные факторы определяли, определяют и будут определять многие особенности социального, политического, экономического развития живущих на Земле народов. Главный вопрос заключается не в том, существует ли Бог как динамичный и самостоятельный делатель социальных процессов; это второстепенный сюжет, который можно оставить богословам.

Что действительно важно – так это то, что представления об Абсолюте, разделяемые людьми в конкретную эпоху и в конкретном месте земного шара, накладывают неизгладимый отпечаток на понимание и человека, и культуры, и картины мира.

 

[30] Needham J. Science and civilization in China. P. 130.

[31] Ibid. P. 47.

[32] Watts A.W. Op. cit. P. 30.

[33] Needham J. Science and civilization in China. P. 57.

[34] [Лао-цзы]. Указ. соч. С. 117.

[35] Юстин Мученик. Апология I // Раннехристианские отцы церкви. Антология. Брюссель: Жизнь с Богом, 1978. С. 336, 326.

[36] Needham J. Science and civilization in China. P. 59.

[37] Ibid. P. 58.

[38] Ibid. P. 125.

[39] См.: Манан П. Общедоступный курс политической философии. М.: Московская школа политических исследований, 2004. С. 39–54.

[40] Подробнее об этом см.: Taylor C. A Secular Age. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 2007.

[41] См.: Григорьева Т.П. Указ. соч.

 

«Неприкосновенный запас» 2013, №4(90)

 

 


 

One Comment

  1. Петр says:

    » . . . Удушение науки системой мандарината закончилось отставанием Китая.
    Но позже, однако, это отставание обернулось выигрышем, ибо недостаток естественности столь же плох, как и ее избыток . . . »
    …………………………………………………………………………………………………………
    Этот феномен неплохо было бы использовать в России.
    Для этого есть все условия, которые даже лучше, чем в Европе и в США.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *